Андрей Таранов: «Архитектор — это любовь»

Наталья Черкасова
375
Андрей Таранов: «Архитектор — это любовь»

Жизнь и профессиональный путь гостя сегодняшней рубрики многогранны, как и его коллекция. Знакомьтесь — представитель московской архитектурной династии, один из основателей престижного фестиваля «Золотое сечение», сын архитекторов Ивана Таранова и Надежды Быковой, спроектировавших 15 станций столичного метрополитена, наставник молодежи, истовый коллекционер и человек, безгранично влюбленный в свою профессию, Андрей Таранов. 

Ирония судьбы

Я родился в архитектурной семье (отец и мама — архитекторы), но собирался стать врачом по примеру деда по маминой линии. Но атмосфера, в которой я рос, папины рассказы и его личный пример, и, наконец, поступление в архитектурный вуз старшей сестры, когда наш дом буквально заполонили ее однокурсники, сыграли свою роль.

7.jpg

Папа был человеком, совершенно бескорыстно учившим всему, что знал, поэтому у нас дома вечером за стол садились от трех до восьми однокашников Алены. Папа учил «отмывке», перспективе, начерталке, он и рисовал превосходно. Я втянулся во все это, и вопрос с выбором профессии был для меня решен.

У мамы, к слову, тоже вышла интересная история с выбором профессии. Родившись в семье врача, моя мама Надежда Быкова собиралась и готовилась стать врачом, но волею судеб произошла ошибка. В те времена существовала определенная схема — выбрав будущую профессию, молодому человеку необходимо было получить ордер на право поступления в вуз. В Серпухов, где жила мама, вместо медицинского вуза на ее имя пришло направление в ВХУТЕМАС (Всероссийские художественные мастерские). Мама взялась за рисунок и черчение, попалась толковым людям, которые за полгода ее научили азам, и она поступила.

Так, по иронии судьбы она стала архитектором. Закончила благополучно, изначально не любя архитектуру. Любовь пришла позже. Помогло ей в учебе то, что дедушка любил историю искусства, дома были книги по искусству, частично они перешли в мою библиотеку, частично у сестры. Мама училась у настоящих мастеров советской архитектуры, основоположников Ассоциации новой архитектуры — АСНОВА. И всерьез увлеклась архитектурой. После окончания учебы она короткое время работала в ГИПРОГОРе, потом перешла в только что созданный Метропроект и там встретилась с папой.

Запись в трудовой — Метропроект

У моего отца Ивана Таранова выбор профессии был осознанным. Его отец был военным инженером. То есть некая наследственность прослеживается, какие-то гены в случае с отцом сработали. Кроме того, дед постарался вложить в отца все знания (из четверых детей Иван остался в семье один), сам занимался с ним рисунком, и папа рисовал с детства. Папа поступил в Харьковский политехнический институт на кафедру архитектуры, который успешно окончил. Дипломный проект водолечебницы на Черном море Ивана Таранова даже был отмечен в журнале «Зодчество» в 1928 году, несколько журнальных страниц были посвящены работе молодого архитектора.

Отец был новатором несмотря на молодость. Сразу после окончания института, в 22 года, он начал работать. Строил шахтерские поселки, театр в Запорожье на 1000 мест (представляете, это в те годы!), спроектировал и построил круглый дом с внутренним двором в Таганроге — дом сохранился до сих пор и недавно внесен в список памятников архитектуры.

Когда началась широкая кампания по строительству метро в Москве, Иван Таранов приехал в столицу по приглашению инженера Павла Ротерта, которого назначили начальником строительства московского метро. Харьковчанин Ротерт, друг деда, хорошо знавший семью Тарановых с дореволюционных времен, пользуясь колоссальной властью, пригласил из Харькова молодых архитекторов специально для проектирования станций метро — невиданного доселе проекта. В плеяде молодых специалистов был и Иван Таранов.

Запись о поступлении на работу в Метропроект появилась в трудовой книжке отца 30 декабря 1932, став первой и единственной записью с того времени. Так он начал строить метро. Молодой энергичный специалист с головой окунулся в работу. Вскоре он стал заместителем начальника архитектурного отдела, который возглавлял Самуил Миронович Кравец.

Папа был очень трудолюбив и беспощаден к себе в этом плане. Его проектные решения в области метростроения также отличались смелостью и новаторством. Работа над станциями метрополитена шла в соавторстве с мамой. Только над станцией «Белорусская»-радиальная она работала без отца.

Belorussian_ring_1.jpg

Школа отца

Счастливо сложилось, что отец стал моим учителем. Самые ценные знания и профессиональные советы я получил именно от него. До сих пор я очень многое помню по папиным рассказам.

Папа всегда очень много работал дома, не делая грани между рабочим и домашним временем. У него был большой стол, за который меня — в знак особого поощрения, а случалось, и наказания — с самого раннего возраста он сажал. Выдвигался ящик рабочего стола, на который клали доску, и я там делал свое дело, например, учил уроки, а папа работал. Все это сопровождалось папиными рассказами.

Это были потрясающие рассказы по истории русской и европейской архитектуры. Папа прекрасно знал историю архитектуры, ему даже поступало предложение преподавать. На этих знаниях, которые дал мне отец и которыми не обладали мои сокурсники, я долго выезжал в Архитектурном институте. Конечно, эти моменты общения с отцом меня сформировали и были бесценны.

Меняю награды на карьеру мужа

В биографии Ивана Таранова были и печальные страницы. В Москве его исключили из аспирантуры за сокрытие дворянского происхождения: в графе вместо «бывший дворянин» он написал «служащий». У нас была двойная фамилия Таранов-Белозеров, отца и деда впоследствии ее лишили.

В это время Иван Таранов и Надежда Быкова уже сделали станцию «Сокольники», выиграв этот проект по конкурсу. Мама получила массу поощрений: грамоту ВЦИК (почти как орден, а ей было всего 28 лет), ордер на комнату в Денежном переулке, отрез на пальто и еще что-то. А папу —исключили из аспирантуры.

Мама предложила забрать у нее все поощрения, а вернуть Таранова в аспирантуру. Она написала письмо Хрущеву, Булганину, а главное — Кагановичу, который курировал строительство метро, поэтому мама с отцом его лично знали, часто встречались с ним на совещаниях. К счастью, это сработало, папу восстановили через два-три месяца.

Станции — любимчики, или подарок Сталину

Я был на многих «родительских» станциях еще в юном возрасте, папа даже брал меня в забой. Опять-таки потому, что он много работал дома, я видел все его проекты. И часто многие вещи я видел первым. Поскольку все решения по проектированию станций метро принимались исключительно на конкурсной основе, многие работы родители выполняли дома, чтобы сохранить секретность. Я знал практически всех архитекторов, их в нашем доме очень много побывало, в том числе и именитых, видел, как они работают.

Среди родительских работ, безусловно, у меня есть любимчики. Это прежде всего «Новокузнецкая». К слову, на станции есть мозаичное панно с изображением родителей: человек с чертежом — Иван Таранов, а девушка с короткой стрижкой — Надежда Быкова. Панно стояло в торце, а позже было перенесено, но его «пересадку» сделали неудачно, испортив портрет мамы.

Уверен, неправильная вещь не бывает красивой. Все станции, над которыми работали родители, красивые и уникальные. Многие вещи отец делал своими руками. Помню папины чертежи скамьи «Новокузнецкой», выполненные с волютами из камня. Сколько было противоречивых толков о происхождении их, якобы они из Дворца Советов или из Храма Христа Спасителя!.. Помню, как для вестибюля «Киевской» папа в натуре гнал энтазис колонны прямо в квартире. Прекрасно помню рисунки бра для «Белорусской»-кольцевой. Я впитывал все это, как губка.

IMG_1967.jpg

К дню рождения Сталина метростроевцы решили сделать подарок вождю — изготовили макет двухэтажной станции метро. Этот макет я, как свои пять пальцев, и по сей день помню, а это был 47-й год. Он был внушительных размеров, а из-за установленного с одной стороны зеркала станция отражалась дважды, становясь еще больше. Здесь двигались поезда, в них загорались лампочки. Это был макет пересадочного узла на станции «Киевская». Подарок Сталину был готов, но кто-то из руководства решил перестраховаться, опасаясь, что не успеют с ее строительством, и подарок так и не был вручен. Макет долгое время стоял в стенах Метростроя.

Смелости не занимать, или ГУМа не будет

У меня был интересный дипломный проект — я снес ГУМ. Из-за такой безрассудной смелости я потерял своего научного руководителя, уважаемого мной профессора, с которым я до конца его лет поддерживал самые теплые отношения. Когда все его аргументы, что нельзя сносить на Красной площади, что это Каинова печать на лице Москвы, не возымели действия, он вынужден был от меня отказаться. Диплом я защитил без него.

Я хотел сделать что-то уникальное, чтобы мою работу запомнили. Поначалу решил взяться за реконструкцию центра города Софии, тогда был объявлен международный конкурс. Мой руководитель убедил меня, что как нельзя изучать природу по «Запискам охотника» Тургенева, так и здесь — нужно повидать Софию, понять проблемы этого города, только тогда имеешь право работать над таким проектом. Тогда я обратился к Москве — решил делать реконструкцию проспекта Маркса (Охотный ряд).

По моему проекту на месте ГУМа должен был появиться музей советского государства. Я построил грандиозный треугольник, выходящий на Красную площадь, сторона которого 250 метров в длину. Я уловил, что ось Большого театра и Театральной площади четко ориентирована на колокольню Василия Блаженного, и составляет 30 градусов. Ведь Бове о чем-то думал, проектируя таким образом — и я решил раскрутить эту тему! Отсюда получился равносторонний треугольник, я снес все, что можно. Чуть было не снес Исторический музей, изменил рисунок Никольской улицы. Правда, восстановил Китайгородскую стену. Это была очень притянутая логика. Но понимание, что это неправильно и так нельзя, пришло позже.

Предмет гордости

В Моспроекте я проработал 17 лет, это были очень плодотворные для меня годы. Мне повезло, что у нас была не районная мастерская, а объектовая, что дало возможность получить широкий опыт работы над разными объектами.

Я за это время построил много зданий в Москве, двумя из которых горжусь. Это лечебный корпус Филатовской больницы и Краснопресненские бани, объекты интересные и с историей. Объектов в центре Москвы без истории быть не может, поэтому и бани, и «Филатовка» не исключение.

IMG_2009.jpg

Филатовскую я вынашивал долго, порядка 8 лет, полюбил ее как ребенка. Медицинские объекты самые сложные, как и сама медицина. К тому же задание заказчика трансформировалось, объект менялся, как пластилиновый: то это был стационар для подросткового возраста, потом его превратили в операционно-лечебный корпус.

Именно сложность подарила любовь к объекту. Я наслаждался этой работой, упивался ею. Это было замечательное время, тем более что оно совпало с началом романа с Олей (Ольга Аркадьевна Бармаш – супруга Андрея Таранова, прим. ред.). Оля сидела в здании с технологами, к которым я как раз ездил по Филатовской больнице.

Этот объект был для меня абсолютной школой. И, конечно, я его люблю невероятно! Корпус Филатовской больницы получился красивым, глубоким, вынесенный операционный блок, пандус — все это дало свою архитектуру.

Параллельно велась работа над Краснопресненскими банями. Объект сдали перед Олимпиадой-80. Сам план мы вместе с Люсей Колосковой, моим руководителем, замечательным человеком, настоящим профессионалом, она многому меня научила, придумали достаточно быстро. Было жаркое лето, работа шла тяжело. Я взял на выходные работу на дом. В субботу я сел за стол, а в воскресенье уже начал косить начисто фасады. За два дня они были мной придуманы.

Пресловутый советский дефицит создал главные трудности в работе над объектом: на обожженный красный кирпич невероятно сложно было получить разрешение. Весомым аргументом стало, что желтый использовать нельзя, он гигроскопичен. Под эту сурдинку мы и сыграли.

Придуманное мной круглое окно — это было супер-неожиданно, в мастерской был шок. Мне пришлось его отстоять, аргументируя так. Перед лоджией стоял дуб, который нас строго обязали сохранить, но я его и сам бы сохранил. Он стоял в круглом газоне диаметром девять метров, создавалось ощущение, что это отражение круглого окна.

Наверное, проще отказаться от своих идей, не вступать в полемику, не отстаивать жестко свои интересы. Но я влюбился в свой объект, который шел достаточно мучительно и тяжело. Вся эстетика и художественная ценность в большинстве своем отвергалась. Больше всего вызвали оторопь перед открытием настенные кашпо, раскрашенные под березки, кошмар! Не знаю, что там сейчас, очень надеюсь, что появились цивилизованные термы.

Золотое сечение

Меня и Евгения Асса можно назвать прародителями фестиваля «Золотое сечение». Мы на тот момент оба работали в Союзе архитекторов, эта идея первоначально пришла Жене. Вместо ежегодных союзных смотров он предложил московский конкурс с различными номинациями. «Золотое сечение» дало возможность рассмотреть и усилить градостроительную ситуацию, развели большой и малый объекты, ландшафт и даже архитектурные детали.

Конкурс отличался от остальных прежде всего широтой номинаций. Конкурировать в архитектуре маленькому особнячку с каким-то градостроительным объектом сложно, кроме того, разделили проекты и постройки. На первом смотре я с моей командой получил самую первую награду за регенерацию московского квартала — стал лауреатом и очень гордился этим.

Жизнеспособность конкурса именно в его грамотной организации, объективном подходе жюри. Обязательно в состав входили иногородние члены, были и именитые, и молодые члены жюри, главное — в конкурсе не было политизированности. Руководство Союза архитекторов разделяло эту позицию. Нередко сам конкурс проходил в театрализованной форме, в жанре капустников, фильмы снимали, издавали каталоги. Чего только стоило изготовить бронзовый знак фестиваля, который придумал Михаил Медведев! Ни один завод не брался за изготовление. Первую партию в 12 штук отлил в бронзе вручную один скульптор. Именно такой первенец из той партии хранится у меня, им меня и наградили. Через многое прошли, пережив и непростые времена, но конкурс живет с 1997 года.

Персональный Союз архитекторов

Моя семья — это персональный, наш личный союз архитекторов. Многие спрашивают, сложно ли уживаться под одной крышей такому количеству архитекторов? Нет, в нашей семье всегда жили и сейчас живут очень дружно.

Творческих кризисов и размолвок удалось избежать, наверное, потому что я жил, невольно подражая жизненным принципам своего отца. Когда мои дочери учились в Архитектурном, (сейчас внучка Андрея Ивановича заканчивает МАРШ), наша квартира также наполнялась их однокашниками, я помогал чертить, учил «отмывке» и начерталке, всему, что мог.

На выбор своих дочерей, конечно, я повлиял — примером, образом жизни, но и они сами другого пути и не представляли. Господь меня наградил тем, что у нас очень дружная семья. Это большое счастье.

Определяющее слово — любовь

Я счастлив в семье, жизни и профессии. Любовь для меня определяющее слово в самом широком понимании. Например, я очень люблю свою квартиру. Всю мебель я собрал сам. У каждой из этих вещей, у любого стула и стола своя история. Комнату жены делал по своим же чертежам, изучал старую мебель, нашел мастеров, которые указав на мои ошибки, изготовили мебель из карельской березы. Многие вещи находил в очень плохом состоянии, с большими утратами. Я наслаждался, восстанавливая и возвращая их к жизни.

Я всему отдавался глубоко и со страстью. Поэтому могу с уверенностью сказать, что архитектор — это любовь. Ты можешь ошибаться, но не можешь быть равнодушным. Преданность архитектуре, этой безумно интересной профессии — вот что важно.

Архитектор должен любить своей объект, влюбиться в то, над чем работаешь, это рецепт успеха. Важно, чтобы рядом с тобой работали люди, которые в хорошем смысле болеют архитектурой. Без любви получится скукота. Увы, многие работают без любви, и это — главная беда. Оценивая конкурсный или студенческий проект, всегда видно, с любовью он сделан или нет.

NAT_1359.jpg

Каждый проект — это частичка тебя, частичка твоей души. К моему счастью я в числе тех, кто испытал все эти эмоции, связанные с проектированием и строительством.

Копировать ссылку
Автор материала: Наталья Черкасова
Интервью
Копировать ссылку
«Профессию сварщика можно сравнить  с творчеством  художника»
«Профессию сварщика можно сравнить с творчеством художника»
Валерий Онищенко, 33 года, сварщик Завода металлоконструкций (МКЗ) Концерна «КРОСТ», победитель конкурса «Московские мастера».
26 Октября 2018
3423