Назад
Евгений Писарев: «Я считаю Москву своим домом»
22 декабря 2020
1536

Евгений Писарев: «Я считаю Москву своим домом»

С заслуженным артистом России, художественным руководителем Московского драматического театра имени А.С. Пушкина Евгением Писаревым мы, пройдясь по театральным залам с впечатляющими колоннадами, побеседовали о громких премьерах, благодарных зрителях, любимой Москве и о многом другом.

Он, будучи одним из лучших театральных режиссеров страны, лауреатом многих престижных премий, не склонен акцентировать внимание на своих достижениях. За него говорят факты, например, этот: в период, когда многие его коллеги из-за пандемии замедлили темп работы, он поставил новый спектакль «Ложные признания» на родной сцене, мюзикл «Шахматы» в Московском дворце молодежи и кардинально обновил постановку «Кинастон» в Московском театре Олега Табакова.

«Трагедии нужно репетировать легко»

— Евгений Александрович, поскольку все мы за этот год ужасно устали от тревоги и плохих новостей, начнем разговор с красивого — со зрелищного «Кинастона», рассказывающего об английском актере XVII века, игравшем женские роли. Постановка, насколько я знаю, изменилась?

— Да, она впервые была показана три года назад на сцене театра Олега Табакова, успешно шла, а в этом году Максим Матвеев, исполнявший главную роль, не стал продолжать сотрудничество с театром. Но Владимир Машков, худрук «Табакерки», очень любит этот спектакль, считает его уникальным по теме, по манере, поэтому предложил поработать с другим актером, моим другом Юрием Чурсиным. Я очень долго отказывался.

— Почему?

— Потому что Максим — мой соавтор, человек, ради которого я взялся за эту не очень свойственную для меня работу. К тому же, на мой взгляд, роль требует большого личностного вложения. Просто хотеть сыграть недостаточно, нужно хотеть что-то с собой сделать, например, похудеть на 15 килограммов, как Максим. Юрия я не представлял в этой роли, казалось, что он артист другого темперамента, ярко выраженной мужской, жесткой позиции. Но они с Владимиром Львовичем убедили меня попробовать. Был месяц довольно сложной работы, в ноябре сыграли премьеру.

— И что получилось?

— Получился совершенно другой спектакль! Те же декорации, костюмы, почти те же мизансцены, но другой смысл, иная энергетика. Говорить о своих работах тяжело, но это для меня очень важный, дорогой спектакль, который, рассказывая зрителям о вроде бы не близких им вещах, вдруг заставляет всерьез сопереживать, включаться в историю. И для меня это первый поворот в другую сторону, менее… праздничную, где я уже, как говорится, собаку съел. Образный язык «Кинастона» и раньше был неоднозначным, а сейчас разговор ведется еще серьезнее, а дух спектакля еще более печален, даже мрачноват.

NAT_0120.jpg

Но скажу удивительную вещь: я вижу, как люди отзываются именно на это, как они, ограниченные масками, дистанциями, запретом на контакт, желают хотя бы в театре видеть полнокровную жизнь, не просто увеселение, а яркие, мощные, серьезные ситуации, вызывающие бурю эмоций.

И еще хочу сказать, что мы очень благодарны зрителям. Их сейчас по понятным причинам меньше, но они аплодируют и за себя, и за отсутствующего рядом человека, и воспринимают жаднее, и отдают больше. Артисты им тоже аплодируют в конце спектакля, потому что они в этот трудный период тратят время и деньги на театр, тем самым не давая ему умереть.

— Я слышала, что «Кинастон» был подготовительным шагом к вашей, скажем так, совсем «родной» красоте, постановке «Влюбленный Шекспир», что с успехом идет на сцене театра имени Пушкина. Расскажите об этом.

— Это не совсем подготовка... Я изначально хотел поставить у себя и то и другое. Но понимал, что в одном театре браться за пьесы, рассказывающие примерно об одной эпохе, было бы неправильно. Стараюсь не повторяться в выборе материала и подходе к нему.

И тут прозвучало предложение Олега Павловича Табакова что-то поставить у него, просьба с присказкой: «Женька, надо долги возвращать», — это о долге ученика учителю. А я благодарный человек, и, хотя «на сторону» никуда не хожу (кроме музыкального театра), в этом случае согласился. Предложил ему рискованную историю с «Кинастоном», он принял. Получилось, что это был последний спектакль, который принимал он сам.

060_20180508_bogomaz.ru__FXB7349_www.jpg

«Влюбленный Шекспир» — история о любви. Она более выигрышная для широкой публики. Конечно, я думал, что, потренировавшись на «Кинастоне», легче сделаю «Шекспира». Однако на деле «Кинастон» не столько помог, сколько помешал, потому что там уже многое сказано. Пришлось искать новые ходы.

На репетициях «Кинастона» мы много смеялись, радовались. В итоге — серьезный драматический спектакль. А «Влюбленный Шекспир» шел невероятно тяжело. За время репетиций я поменял четырех исполнителей главной роли. Все время были какие-то катаклизмы, но в результате – свежая, легкая постановка о любви, о зарождении театра в праздничном, даже комедийном варианте. Есть мнение, что комедии надо репетировать мрачновато, а трагедии — весело. И мы, получается, следуем этой традиции.

 

«Для меня театр — это праздник»

— Впечатление от многих ваших работ: красиво, стильно, богато. И у вас репутация режиссера дорогих постановок. Откуда тяга к этой роскоши?

— Может быть, это моя личная какая-то проблема… (смеется) А если серьезно, то я люблю театр, похожий на театр. Для меня это праздник. В нем должна быть какая-то приподнятость над обыденностью, над бытом, над тем, что происходит на улице. Поэтому я люблю красоту, это то, чего мне не хватает ни в современном театре, ни вообще в жизни.

И в этом, конечно, теперь проблема: надо привыкать к другой жизни, настало время небольших бюджетов. Хорошо, «Ложные признания» и «Шахматы» успел сделать. Кстати, я ставил спектакли и недорогие, но мое особенное умение — работать с большими бюджетами так, что потраченное количество денег будет соответствовать полученному результату, говоря на нашем сленге, «смета будет в кадре». Люди, вкладывающие деньги, рискующие ими, понимают, что у меня есть опыт и доверяют мне.

— Правда ли, что, ставя еще в МХТ имени Чехова «Конька-Горбунка», вы Олегу Павловичу сказали про какой-то реквизит, что, мол, дорого, не потянете, и он поднатужился, но обеспечил средствами?

— Ну, по тем временам было рискованно потратить на детский спектакль такое количество средств… Даже для Табакова. По задумке Рыба-кит у нас должна была быть двенадцать метров в длину и шесть в высоту. Он внимательно изучает все и спрашивает: «Сколько ж это стоит?» Я говорю: «Очень дорого, наверное, не потянет театр». Он так на меня посмотрел… Не могу сказать, что я его взял на слабо, но... Он сам был дико заинтересован, потому что считал: для детей нельзя ставить по остаточному принципу. В результате мы создали спектакль, который уже тринадцать лет счастливо живет на сцене МХТ. И, к слову, именно с «Конька-Горбунка» начались мои высокобюджетные работы.

 

«Я дружил с великаном»

— Коль мы заговорили об Олеге Павловиче: в этом году все культурное сообщество страны отмечало его юбилей, 85-летие. Кто-то рассказывал о нем как об Учителе, кто-то — как о гениальном актере, кто-то — как о блестящем руководителе… Для вас он кто был в первую очередь?

— Конечно, он многое дал мне в профессии. Если бы я не работал какое-то время под его руководством, то не был бы готов встать у руля одного из центральных театров Москвы в тридцать восемь лет. Но не это главное. Я больше всего ценил наши, как мне кажется, близкие, человеческие отношения.

Я рос без отца, в окружении мамы, бабушки, теть. И поэтому Олег Павлович, появившийся уже во взрослой моей жизни, стал вот таким близким человеком, в чем-то отцом. Очень дорожу и горжусь именно тем, что он мне иногда звонил просто так. Я сам уже даже семье редко звоню без дела, все время с какими-то: «То-то надо» или «Что тебе надо?» И я ждал, что он после «Как дела?» перейдет к рабочей сути разговора. Нет, просто так звонил. Поздравлял со всеми праздниками. И в конце разговора, особенно в последние годы: «Женьк». И пауза. «Что, Олег Палыч?» — «Я тебя люблю». И клал трубку. Я даже сейчас, когда это говорю, волнуюсь.

— Почему случилось такое родство душ, как думаете?

— Ну, может, потому что мы чем-то были похожи. Он был большой жизнелюб, и я не могу сказать, что сильно отличаюсь в этом плане. Он любил вкусно покушать, я не такой гурман, как он, но, тем не менее… Он мне написал вот здесь, на фото: «Женя, с обретением мастерства и свободы главное — не прибавляй в весе, учитывай ошибки старших». Мы с ним прекрасно иногда ходили в рестораны.

Chehov-150-020.jpg

Понимаете, он всегда был человеком, настроенным на дело. Всегда. И потому я сначала его легкости в отношении ко мне не ценил и думал: «Почему он не обсуждает со мной творческие проблемы, планы?» А ему важно было поделиться, какую музыку он слушает в машине или чего и как он ел в 60-е годы, когда было сложно с едой. Я считал, что это вроде как ерунда, а вышло, что не ерунда нисколько. Сейчас понимаю. Это какое-то состояние людей разных возрастов и, возможно, мировоззрений, когда они полюбили друг друга и хотят проводить вместе время, а не только работать.

— У меня возникло такое: «Разделить удовольствие от жизни»…

— Да, разделить удовольствие и радость… Одна из последних наших встреч была на культурном форуме в Санкт-Петербурге. Он тогда был уже очень болен. Мы сидели и ждали высшее руководство. Перед нами стояла огромная ваза с мандаринами, и мы с ним все съели. Ел, в основном, Олег Павлович, а я не спеша чистил, делил на дольки и давал ему. Мы болтали о всякой ерунде. Спустя год, когда Табакова не стало, я нашел в карманах своего пиджака засохшую кожуру и долго не решался ее выбросить.

Сейчас, действительно, у каждого свой Олег Павлович… Наверное, для меня он — друг-великан. Не знаменитый артист или пожилой учитель, а великан, которому не зазорно и мандарины почистить. И, конечно, после того, как ты дружил с великаном, очень сложно обретать друзей.

 

«Мне захотелось, чтобы в театре появился Пушкин»

— О премьерах. Одна из новинок вашего театра в этом сезоне — «Заповедник» по одноименной повести Довлатова. Я обожаю Сергея Донатовича, но мне кажется, его произведения слишком литературны для сцены. Или нет?

— Знаете, я всегда страдал, что в театре имени Пушкина нет Пушкина. А ставить, например, «Пиковую даму» или «Евгения Онегина» в этих стенах казалось банальным. Вроде как обязаловка. И вдруг: «Господи, почему мне это раньше не приходило в голову? Довлатов! «Заповедник»! Любимый писатель, настольная книга!» Но мне тоже всегда казалось, что это несценично, что потеряется все лучшее.

NAT_0150.jpg

Однако мысль меня не покидала. Игорь Теплов, наш артист и режиссер, в какой-то степени мой ученик (я преподавал у него в Школе-студии МХАТ), сам написал инсценировку — прекрасную пьесу, ставшую драматургическим произведением, а не банальным переложением повести. Конечно, это добавило нам сложностей при утверждении у наследников писателя, но мы получили права, и я подумал, что, возможно, сам поставлю, а Теплов сыграет главную роль, она ему очень подходит.

Но потом увидел, как Игорь влюбился в Довлатова, в это произведение. И предложил: «А может ты сам поставишь, а я буду помогать?» Сейчас идет работа, тридцать три артиста на сцене — и это в наше трудное время, когда нужно держать дистанцию… но люди самоотверженно работают. Готовимся к премьере в декабре, волнуемся, поскольку «Заповедник» в театре Пушкина удваивает значение Александра Сергеевича в самом произведении. Повесть из лирической истории персонажа, у которого во время пребывания в Пушкинских горах семья эмигрирует из Советского Союза, превращается в соединение героя с миром Пушкина и самим поэтом.

— Ваши «Ложные признания» интригуют не только названием, но и тем, что там задействована одна из самых ярких на сегодня звезд кино и театра Виктория Исакова. Расскажите об этой постановке.

— Мы с Викой дружим уже больше двадцати лет и давно искали пьесу, которая могла бы стать для нее большой работой. Я предлагал что-то похожее на «Месяц в деревне» Тургенева или «Собаку на сене» Лопе де Вега. Она шутила: «Как бы совместить все в одном спектакле?» И вдруг я читаю пьесу Пьера де Мариво «Ложные признания» и понимаю: это и есть квинтэссенция всего, что происходит в предложенных мной раньше комедиях. Да и не только в них. Это любовь, возникшая как бы из ничего, в какой-то степени — из ревности, и это не совсем равноценные отношения…

20200826_bogomaz__DSC2879_www.jpg

Меня поразило, что пьеса написана триста лет назад, а воспринимается сегодня гораздо современнее других, более поздних. В диалогах удивительным образом заложены открытия не XVIII, а XX века. Есть фрейдистские мотивы, связанные с современным психоанализом. Было очень интересно в этом покопаться и сделать не салонную комедию, которая была формально у Мариво, а внести драматичности и последить за тем, что происходит с сознанием и подсознанием человека в момент влюбленности.

Мы подготовили спектакль перед самым карантином, 1 апреля должна была состояться премьера, но… сыграли только в конце августа. У нас был целый месяц, чтобы переосмыслить материал, сделать его более эстетским, артхаусным, более тонким, что ли. Он кому-то понравится, кому-то, нет, он такой… особенный. Для тех, кто понимает. Виктория, сегодня самая популярная актриса своего поколения, блестяще сыграла сложнейшую роль. Недавно она получила премию Станиславского, очень престижную награду, которую вручают «звезды» театрального сообщества — то есть оценивают не зрители, не критики, а коллеги, чей взгляд порой более компетентен и пристрастен.

— Театр во время пандемии. Как вы все переживали этот период? Ведь это, кажется, немыслимо для актеров — разом уйти из своей питательной среды.

— Весеннюю часть, заточение, мы пережили довольно бодро. Практически ежедневно выпускали наш сериал «Театральные карантинки»: каждый артист снимал свое времяпровождение, как он, мучая родственников, продолжает играть роли дома. Так часто, как этой весной, я с труппой никогда не общался. Еженедельный зум, поддержка, понимание, что надо потерпеть.

Сейчас тяжелее, потому что ритм работы по финансовым и медицинским причинам снижен. Психологически сложно. Конечно, переживают артисты старше шестидесяти пяти, им ведь практически запрещено играть. Мы возим наших народных артистов — Веру Валентиновну Алентову, Бориса Леонидовича Дьяченко, Тамару Ивановну Лякину — от дома до театра и обратно. Но в целом…

Профессия такая, в ней не существует пенсий, уходов на заслуженный отдых. Раньше я думал: «Не можешь работать — уходи». Но теперь понимаю, что к актерам это неприменимо, эти люди — не совсем люди, а удивительные создания, выбравшие путь, полный рисков. Это герои, отдавшие жизнь чему-то иллюзорному. Это не строительство, где ты точно понимаешь: здесь плохо сделали, а тут — хорошо. А у нас все очень субъективно.

 

«Хамовники – мое сердце»

— Москва — ваш родной город. Что он значит для вас? Какие места в нем особенно дороги?

— Да, я — коренной москвич, у меня и бабушка, и мама родились здесь. Москву считаю своим домом.

Всю жизнь я связан с Хамовниками. Родился там, потом на какое-то время уехал, потом вернулся, снимал там квартиру, сейчас живу напротив того дома, где родился. Этот удивительный, дорогой во всех смыслах район (улыбается) для меня — идеальное место в городе, потому что здесь и центр, и зеленая зона. Обожаю и Фрунзенскую набережную, и Комсомольский проспект, и эти прекрасные улочки, например, Усачева, где жила бабушка. Это буквально мое сердце, и можно сказать, я абсолютный фанат не просто Москвы, а конкретного ее района.

— А что-то из обновленных пространств вам нравится, где-то бываете?

— Я не большой поклонник «масштабных» территорий. Хотя, конечно, был и на ВДНХ, и в «Зарядье», и в Лужниках, случается, гуляю, восхищаюсь размахом. Отмечаю, что город стал чище, светлее, колоссально изменилась инфраструктура. Как-то, приехав в Санкт-Петербург, поймал себя на ощущении «что-то не так». Он весь в проводах каких-то бесконечных, неба не видно. А над Москвой небо ничем не исчерчено, и мы воспринимаем это как должное.

Но я, как человек, предпочитающий, говоря по-театральному, «камерность», все время ищу более уединенные места. Сердце мое отзывается, когда появляется что-то не для всех, а для кого-то конкретно. Надо думать о большинстве, но нельзя забывать и о меньшинстве. Поэтому хотелось бы, чтобы наряду с огромными парками появлялось больше и маленьких скверов, где люди могли бы более интимно общаться с Москвой.

Копировать ссылку
Автор материала: Жаннат Идрисова