Назад
Григорий Служитель: «После книги у меня чувство какой-то особой родственности с Москвой»
1940

Григорий Служитель: «После книги у меня чувство какой-то особой родственности с Москвой»

Актер театра «Студия театрального искусства» Григорий Служитель в 2018 году буквально ворвался в литературный мир с романом «Дни Савелия», тем самым заявив о себе еще и о как молодом талантливом писателе. Впрочем, «ворвался» — это не про него, он, скорее, вошел — интеллигентно, без ожидания лавров, но с достоинством и осознанием того, что его книга, одним из главных героев которой является любимый город, удалась.

Подтверждением того, что автор не обманулся, стали те самые нежданные лавры: роман был напечатан в крупнейшем издательстве, получил высокие оценки профессионалов и признание читателей, а в 2019 году удостоился двух престижных литературных премий — «Ясная Поляна» и «Большая книга».

Прогуливаясь по улице Станиславского, недалеко от театра, а также по самому храму Мельпомены, мы поговорили о Москве, профессиональном пути, творчестве и, разумеется, о главном герое книги — коте Савелии, который в эпоху потребительской эйфории познает в основном горечь потерь, сохраняя при этом самоуважение, мудрость и лучшие душевные качества.

 

«Я просто часто придумывал»

— Григорий, определимся вначале с так называемым профессиональным фундаментом: вы — актер, который пишет, или писатель, который играет?

— В процентном соотношении мне сложно сказать, но на данный момент я все-таки первой своей ипостасью называю литературу. Хотя мы сейчас беседуем перед спектаклем, и режим у меня остается актерский, как и все предыдущие 15 лет, но в плане творческой реализации литература все же несколько потеснила театр.

— Из ваших интервью я поняла, что вы писали с самого детства. В семье это как-то подпитывалось, поощрялось?

— Действительно, какой-то творческий импульс, связанный с литературой, возник буквально где-то в детстве. Но я себе отчета в этом не отдавал и уж конечно, на первых порах не собирался связывать с этим жизнь. Я просто придумывал часто, что-то переносил на бумагу. А в 1992 году, помню, было 500-летие открытия Колумбом Америки. Нам в школе задали написать сочинение на эту тему. Я выдумал какого-то человека, который первый закричал «Земля!» с палубы колумбовской каравеллы «Санта-Мария», сочинил ему биографию, рассказал, что с ним дальше было, что его в какие-то графы произвели… Полное вранье, а проверить это было невозможно, потому что интернет тогда был в зачаточном состоянии. (Смеется.)

NAT_6016.jpg

— Как воспринял учитель?

— Прекрасно! Пять-пять мне поставил. Не знаю, как сейчас, а тогда были две отметки – за содержание и за грамотность. Если говорить о семье, то папа, которого, увы, рано не стало, не был связан профессионально с творчеством, но он по жизни был ярким, интересным человеком. А мама с бабушкой занимались французским языком. Мама, выпускница института имени Мориса Тореза, переводила, изучала французскую культуру. Семья у меня была либеральной — не в идеологическом смысле, а в плане воспитания, — меня никто не заставлял отказываться от желаемого или, наоборот, соглашаться на что-то, чего не хочу. Мама любое мое начинание встречала в основном положительно.

— Выбирая профессию, вы все-таки стали склоняться к тому, чтобы стать литератором, так?

— Да, в 2001 году я параллельно с ГИТИСом поступал и в литинститут. У меня был с собой какой-то портфель работ, рассказы и еще что-то… какая-то незаконченная полуповесть-полурассказ. Меня туда даже, насколько помню, брали, тогда Анатолий Приставкин набирал курс. Но в последний момент я все-таки решил, что попробую себя в ГИТИСе, останусь в мастерской Сергея Васильевича Женовача, потому что, если я захочу стать писателем, то мне ничто не помешает.

— Актерство отложить было сложнее?

— Оно, понимаете… Это же мастерство коллективное. Если для писателя лучшие учителя — его любимые писатели и книги, то для актера очень важно учиться в контакте, постоянно быть в тонусе, делать отрывки какие-то, этюды, показы. Актеру полезно заниматься этим каждый день в компании с коллегами.

— А интерес к этой профессии тоже появился в детстве? Были какие-то студии, кружки?

— Тоже в детстве. Довольно рано потянуло на сцену. Я участвовал в разных праздниках, клубах веселых и находчивых… А в 12 лет поступил в Московскую международную киношколу, которая до сих пор существует. Она общеобразовательная, но, помимо этого, имеет творческое направление. Меня определили в актерскую мастерскую, как я и хотел. Но и в то время я еще не был уверен, куда пойду, кем буду. Потому что наравне с этим все-таки тянуло в область литературы.

NAT_6090.jpg

 

«В телефоне было три тысячи заметок»

— К актерской стезе мы еще вернемся, а сейчас – о книге. Четыре года назад вы поняли, что готовы написать роман?

— Ну, скажу так: четыре года назад я сел и стал уже писать.

— Сейчас вам 36 лет, тогда было 32. На ум приходят слова великого Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». В вашем случае действительно можно говорить о каком-то переломном моменте и творчестве как пути из кризиса?

— Вы знаете, очень точные и верные слова. Мне кажется, да. Я, конечно, не исключение в этом ряду. Не только у творческих людей, это вообще у всех, как у мужчин, так и у женщин происходит такой слом, после которого ты начинаешь немного иначе смотреть на мир и требуешь от себя какого-то… ну, назовем это перевоплощение. В моем случае это абсолютно так и произошло в возрасте немного за 30. И Данте для меня очень важен, там, в романе, есть даже пара-тройка таких реминисценций на него. Да, в 32 года я сел писать. Но при этом, замечу, эта энергия начала сгущаться раньше. Решение зрело, и я готовился к этому. В общем, все произошло тогда, когда должно было произойти.

— Как готовились? Собирали истории к историям, детали к деталям?

— Да-да, было очень много записей — в блокнотах, на листочках… В телефоне набралось около трех тысяч заметок – просто каких-то словосочетаний, метафор, наблюдений. Какие-то характеры, персонажи… Что-то публиковал в соцсети, потом это мутировало и встраивалось в сюжет — под другими именами и в иных декорациях.

— Главный герой романа — кот Савелий, который рождается в Москве, в Шелапутинском переулке, у бывшего особняка Саввы Морозова, позже – роддома имени Клары Цеткин. У вас очень хорошее, детальное описание самого здания, его декора — эти нимфы, сатиры…

— Которых нет на самом деле.

— Вот именно! Я поняла это, когда рассматривала фотографии. Откуда это и для чего? Можно ведь было обрисовать двумя-тремя мазками, при этом не вводя читателя в заблуждение?

— Кстати, этот буквально в трех минутах ходьбы отсюда, через Николо-Ямскую… Тут был настолько важный момент для меня, что я поспорю с теми, кто называет это необязательной велеречивостью. Дело в том, что вот эта первая часть написана в, скажем так, барочном регистре. Там действительно много каких-то таких финтифлюшек, деепричастных оборотов, стиль в самом деле слегка напыщенный. Другой вопрос, что это не было сделано серьезно, в этом есть как бы взгляд со стороны. Мне кажется, что внимательный, чуткий читатель уловил тут иронию, самоиронию в том числе. Почему я посчитал это необходимым? Для Савелия это было его младенчество с ощущением легкости, детскости (я примерно такое чувство испытывал, когда приходил с мамой в Греческий зал музея имени Пушкина). Его счастье, которое он пронесет через всю жизнь как огонек. Тот же Вивальди, например, он именно такой — витальный, барочный. И я часто говорю, что там был у меня другой мотив, который соперничал с Вивальди, – прелюдия ми-минор номер 10 Баха. И я даже в какой-то момент все переписал полностью, Вивальди поменял на Баха. А потом решил, что все-таки нет. Для этой части мне очень важно было, что это такое радостное, восторженное, итальянское… Кстати, сегодня вышла книжка на итальянском языке.

— О, я вас поздравляю!

— Спасибо! Да, поэтому много таких вот подробных описаний. И даже того, чего там нет. У меня много того, чего нет. Например, Савва с мамой и сестрами перепрыгивают через ручей Золотой Рожок, а он засыпан уже сто с лишним лет. Но они его перепрыгивают. Либо церковь Вознесения на Покровке. Ее снесли, по-моему, в 1932 году. Но они ее проходят. Или пруд в саду Баумана, который не то чтобы засыпали, — его вообще никогда не существовало. Мне хотелось сделать такую игру, перекличку с прошлым, в том числе с тем, которого никогда не было. Поэтизированная реальность, отчасти преображенная. Для меня это был такой важный момент. Потому что книжка о времени, о его иллюзии, о его отсутствии. Эти вещи хорошо понимает мой друг, москвовед и историк Олег Василик (в романе его зовут Василий Олежик). Он сразу это считывает. Но я не хотел делать на этом особый какой-то акцент… Кто поймет, тот поймет, кто не поймет – ничего страшного.

 

«Я описал любимые места»

— В прогулках юного героя по Москве наверняка отразились и ваши ранние впечатления. Какая она, столица вашего детства?

— Я родился в Кузьминках, куда мама и бабушка переехали в новую квартиру из коммуналки на Таганке. Это были настоящие рабочие окраины города, и в 90-е годы я наблюдал интереснейшее смешение и взаимодействие не то чтобы социальных слоев, а разных людей — представителей московской интеллигенции, рабочих, сельских людей, недавно переехавших в город. Там такой был сдвиг, знаете, как волны на стыке морей сталкиваются… Я до сих с теплом отношусь к этому району, езжу туда довольно часто в гости к сестре и племянникам. Но при этом генетическая память сохранила все-таки любовь именно к Таганке. И удивительные совпадения были: например, мама и бабушка жили совсем рядом с этим театром, в Товарищеском переулке. Или роддом имени Клары Цеткин, где появился на свет мой кот, — оказывается, и я там родился. Это мне мама сказала уже после того, как книжка вышла. Я подумал: «Бывают же совпадения».

— Выходит, именно здесь ваше место силы?

— Вы знаете, именно те районы, которые я описывал больше всего. Это даже не совсем Таганка на самом деле, это уже ближе к Рогожской Заставе. Очень люблю Яузу, Немецкую слободу, где сейчас живу. Бауманский район. И Замоскворечье. Это самые любимые места. Я, собственно, и описывал то, что больше всего люблю. И, если вдуматься, вспомнить, то это были места изгоев, там жили иноверцы, приезжие, там ютились люди, выброшенные за социальную ойкумену. Например, староверы, которые были со времен царя Алексея Михайловича вне закона, стали селиться в Рогожской Заставе в 70-х годах 18 века, когда им была дарована милость Екатерины II. Императрица разрешила им это за помощь больным во время страшной чумы. А кот — он ведь тоже отверженный, маргинал. Как и ребята-киргизы, которые его спасли.

— Эта часть особенно интересна, мой взгляд, потому что вы по-новому, широко подошли к образу московского гастарбайтера — вплоть до больших монологов на киргизском языке.

— Да, мне кто-то даже говорил, что это как перекличка с «Войной и миром», хотя на самом деле это не совсем так. То, что в текст вклинивается другой язык, пусть и с переводом, добавило объема и колорита. И мне как-то особенно хотелось, чтобы эти герои говорили по-киргизски, на родном. Кстати, был смешной случай, когда я ехал с презентации на такси. Книжка у меня была с собой. Водитель, явно родом из Кыргызстана, спросил: «Чем занимаешься?» Я говорю: «Вот книжку написал». И стал ему читать эти отрывки, думаю, проверю заодно, все ли понятно. Так он остановил машину: «Что-что, как называется?!» Пообещал всем землякам рассказать про книгу, очень счастлив был.

— А с кого вы писали Темиржана, Аскара и других? Были конкретные прототипы?

— Абсолютно нет. Мой хороший друг и однокурсник Улан Баялиев родился в Киргизии и язык знает прекрасно, но он представитель интеллигенции, причем московского типа. Он, к слову, замечательный режиссер, недавно во МХТ имени Чехова была премьера его спектакля «Сахарный немец». Этих ребят я выдумал от начала до конца, и было очень приятно, что полностью угадал с характерами и бытом, — по крайней мере, так мне сказали знающие люди.

— Книга была закончена, она понравилась таким мэтрам как писатели Марина Степнова, Евгений Водолазкин, издатель Елена Шубина, а потом быстро и успешно пришла к читателю. Какие чувства вы испытали, поняв, что не изгой в новом для себя деле?

— Это было чудесно. Но, честно говоря, у меня было даже некое отторжение, настолько я не был к этому готов. Такой психологический курьез. Хотя у меня было интуитивное чувство, что книжка состоится, потому что я знаю цену ей, она мне далась буквально кровью. Если говорить про какие-то негативные ощущения, то больше всего раздражает, когда заявляют: «Вот, усики, ушки, ми-ми-ми и все дела». Я понимаю, что книгу можно не принимать, это естественно, но я не понимаю, как люди так могут прочитать, потому что очевидно ведь, что дело не в этом. А если и есть то, что можно назвать плохим словом «нежнятина», то сделано это опять же с иронией, с юмором.

 

«В хорошем коллективе есть восхищение друг другом»

— Об актерской профессии: вы как-то назвали ее жестокой. Всякое ремесло непросто, но почему именно такое определение — жестокая?

— На самом деле я не жалуюсь, потому что у нас все-таки исключительная ситуация. Нам повезло, что мы с замечательным режиссером, худруком, нашим учителем (Сергеем Женовачем – прим. редакции) работаем уже почти 19 лет. У нас замечательный коллектив. А как измерить — хороший коллектив или плохой? В хорошем люди умеют друг другом восхищаться. Чего, к сожалению, почти лишен литературный мир, как я успел убедиться.

NAT_6030.jpg

Говоря о жестокости профессии, я имею в виду, что она тебе ничего не обещает. Например, никогда не сыграешь какую-то роль, хотя и хочешь. Не дадут тебе ее. Жесткость графика. Возрастные ограничения: исполнилось тебе 40 лет, и ты выходишь из определенного амплуа. А вот писатель, это, как правило, возрастная профессия. Как и режиссура, кстати. Если ты сохраняешь внутреннюю форму, ты можешь и в 60, и в 70 лет написать великий роман или снять хорошее кино.

— У архитекторов, кстати, тоже так… О театре и литературе сразу: одна из ваших ролей — Коровьев-Фагот в постановке «Мастер и Маргарита». Сам роман Булгакова овеян мистикой, магией. Случалось ли в вашей жизни что-то невероятное с тех пор, как вы начали играть в нем?

— Есть какие-то невероятные совпадения, связанные в первую очередь с «Днями Савелия». А через роман Булгакова… Их два. Первое такое. В моей книжке есть пара-тройка камео, одно из них — когда Аскар приезжает с котом в театр и к ним выходит рыжий актер в больничной форме. Форма – это, собственно, мой костюм Коровьева в «Мастере и Маргарите». Это у нас такое решение оформительское. А второе… Когда мне в Доме Пашкова вручали премию на «Большой книге», я вышел и вдруг понял, что не знаю, что сказать. А потом как-то сами пришли слова: «Вы знаете, удивительно: я вчера в спектакле «Мастер и Маргарита» взлетал с крыши этого дома, а сегодня под его крышей получаю награду». В самом деле, удивительное совпадение.

NAT_6101.jpg

— Снова о Москве. В вашем романе она атмосферная, с дымкой прошлого. Сегодня город преображается, и в нем появляются не менее красивые пространства, новые точки силы. Как вы это воспринимаете? Например, уже известный на весь мир парк «Зарядье»?

— Я считаю это настоящей победой. Потому что, если говорить жестко, возведение на этом месте в 60-е годы гостиницы «Россия» было катастрофой. Как можно было построить такое на месте исторического района, не понимаю. Я считаю «Зарядье» большим достижением – хотя бы потому, что, когда стою на Большом Устьинском мосту (я там гуляю часто), понимаю: вижу, черт возьми, собор Василия Блаженного, который много лет был загорожен зданием гостиницы.

NAT_6083.jpg

Вообще, когда талантливые люди умеют совместить ландшафт и архитектурную идею, сделать это со вкусом, я это могу только приветствовать. И признаюсь, я зануда, человек, который скажет скорее «Нет», чем «Да», я терпеть не мог всех этих изменений, связанных со стройками; на Гоголевском бульваре, помню, у меня голова раскалывалась от шума… Так вот, к своему удивлению, когда я почти два года назад был в Париже после пятилетнего перерыва, то впервые подумал: «Ну, как-то чего-то у вас тут, ребята… С транспортом не очень». В общем, я человек такой москвоцентричный, я абсолютно чувствую себя москвичом, а после книжки можно сказать, что у меня чувство какой-то особой родственности с этим городом.

— Григорий, а теперь опять момент маленькой магии и совпадений. Дело в том, что наш номер выйдет накануне 8 марта, праздника, учрежденного по инициативе той самой славной Клары Цеткин, — понимаете, да? И в связи с этим – ваши пожелания читательницам.

— Знаете, я так скажу: мне кажется, женщины вообще лучше мужчин. Миру не хватает женственности. Так что 8 марта я, как ни странно, сделаю пожелание не женщинам, а нам, мужчинам: давайте больше смотреть на женщин, любоваться ими. Мне кажется, глупости в мире поубавится.

Копировать ссылку
Автор материала: Жаннат Идрисова